31 января 1827 г. находившийся на вершине славы и уже в конце жизненного пути Гёте в бе­седе со своим секретарем Иоганном Петером Эккерманом рассказал ему о том, что прочитал один китайский роман, который его поразил. Вместо ожидаемой экзотики Гёте с удивлением обнаружил близость этой книги его собственной поэме «Герман и Доротея» и романам английс­кого писателя Сэмюэла Ричардсона.

Этот оско­лок далекой и малоизвестной культуры удивил своей непостижимой близостью. Несмотря на все различия, странное чувство родства и связи, возникшее у патриарха европейской культуры с этим произведением, доказывало возможности человеческого разума преодолевать социальные и исторические границы. Народы, пребыва­ющие в конкретно-исторической ситуации, свя­занные корнями со своей землей и с определен­ной эпохой, разделенные временем и простран­ством, как оказалось, не были фатально разъеди­нены и чужды друг другу. Следовательно, разоб­щенность не абсолютна, а книги являются той областью, где человечество способно преодо­леть это разделение на мириады частных прояв­лений духа.

Придя к такому удивительному открытию, Гёте тут же сделал вывод: раз литература спо­собна преодолеть временные, расовые, языко­вые и культурные различия, необходимо, чтобы это стало ее задачей. Такие возможности лите­ратуры определяли его идеал. Эта утопия, это «нечто», находящееся вне времени и простран­ства, стало ее истинным предназначением: цен­ность для Гёте представляли лишь те произведе­ния, для которых вопросы «где» и «когда» не имели решающего значения.

Гёте воспринял у Гердера идею о том, что язык, на котором говорит человек, природа, ко­торая его окружает, история, частью которой он является, - отнюдь не второстепенные допол­нения к основам его жизни. Он прекрасно пони­мал, что никакой указ не может лишить чело­века черт, которыми он наделен от рождения. Этническая принадлежность была для Гёте не случайным фактором, а важным элементом су­ществования личности. Однако - и это важно - в такой предопределенности он не видел доб­родетели. То, что мы связаны с какой-то конкретной традицией и сформированы принад­лежностью к определенной нации, - всего лишь факт, на который нельзя закрывать глаза, а вовсе не «ценность».

Эта реальность заслужи­вает нашего признания, но не поклонения. Ху­дожник дышит тем же воздухом, что и его сопле­менники, он рожден, как и все, в определенном месте и в определенный момент истории и по­этому не может претендовать на универсальность. Помимо своей воли он впитывает взгляды и суждения соотечественников, и его индивидуальность на первых порах не отли­чается от коллективной, которая наделила его начальными понятиями и словами, способными их выразить. Однако нельзя преувеличивать значение этих корней и возводить их в абсолют, о чем бы ни шла речь - о территории или язы­ке.

Вслед за Гердером Гёте признавал подчинен­ность разума, его обусловленность определен­ной средой. Но в отличие от Гердера он видел задачу искусства не в укреплении этой зависи­мости, а в ее преодолении. Писатель должен по­дняться над «Volksgeist», а не быть просто его выразителем. Общечеловеческая культура ни в коем случае не должна сводиться к сумме от­дельных культур. Вот почему Гёте призывал по­этов, художников и мыслителей выйти за нацио­нальные рамки, в то время как Гердер и его по­следователи настаивали на их сохранении.